bits and bobs
не раз с владимирской Успенки,
как с молока, снимали пенки
и добавляли ложку — мода
установившаяся — меда.
ни в коем случае — писаше*
иконописец — ложку сажи,
запрещено руками трогать!
прошу прощения за деготь.
*см. третье лицо имперфекта церковнославянского глагола ‘писати’
Чтение — то же вязание, петля цепляется за петлю, размотанные клубки связываются изнаночным узлом. К примеру, в «Палаццо…» Л.Данилкина credo героини, директриссы ГМИИ И.А. Антоновой, выражено следующим образом.
ИА не просто знала в теории и верила, что человек есть то, что с помощью искусства поддается улучшению. Она сама была живым доказательством, что такого рода преобразование практически возможно: гражданка государства, созданного победившей революцией, она воспользовалась тем, что сословные ограничения были сняты, а многие блага — национализированы, она осознанно подвергала себя «излучению» искусства — и смогла убедиться в том, что постоянный контакт с ним превратил ее, женщину скромного, абсолютно пролетарского происхождения, — в «английскую королеву»; «выпрямил» (в смысле любимого ИА одноименного рассказа Глеба Успенского — про то, как встреча со статуей Венеры Милосской перепахала рассказчика).
«Палаццо Мадаамы. Воображаемый музеей Ирины Антоновой»
Иными словами — и с отсылкой к Успенскому — ИА верила в преобразующую силу… и т.д. Еще уместнее было бы вспомнить вересаевскую «Мать», где то же действие оказывает обожаемая ИА Сикстина.
Стоило мне перевернуть последнюю страницу колоссального труда Л. Данилкина, под руку попалось еще одно свидетельство облагораживающего действия Сикстины. Г. Иванов — о первом свидании с ней акмеиста В. Нарбута:
Постукивая дрянной папироской по своему неприлично большому и тяжелому портсигару (вдобавок украшенному бриллиантовым гербом рода Нарбутов), морща рябой лоб и заикаясь, он говорил:
– Меня считают дураком, я знаю. Экая скотина – снял урожай, ободрал мужиков и пропивает. Пишет стихи для отвода глаз, а поскреби – крепостник. Тит Титыч, почти что орангутанг. А я?..
Молчание. Пристальный взгляд острых, маленьких, холодных глаз. Обычная плутовская «хохлацкая» усмешка сползает с лица. Вздох.
– А я?.. Какой же я дурак, если я смотрю на Рафаэля и плачу? Вот… – он достает из бумажника, тоже украшенного короной, затрепанную открытку. – Вот… Мадонна… Сикстинская… Был за границей. Берлин там. «Цоо», тигра икрой кормил, – ничего, жрет, еще просит, – видно, вкусней человечины, Винтергартен какой-то. Ну, дрянь, пошлость. Коньяк отвратительный, зато дешев – дешевле водки. Пьянствовали мы, пьянствовали, и попал я как-то в Дрезден. Тоже по пьяной лавочке, с компанией. Уж не помню, как оказались в этой, как ее… Пинакотеке… Нет, это в Мюнхене – Пинакотека. Ну, все равно, идем – глядим, ну, известно, – музей, картины, голые бабы, дичь… Идем, галдим – известно, из кабака по дороге в кабак – зашли случайно. И вдруг, у какой-то двери сторож, старенький такой немец, делает нам знак, здесь, мол, кричать запрещено. Мы удивились, однако прикусили языки – может быть, в той комнате Вильгельм или какой-нибудь Бисмарк тоже осматривает… Входим осторожно. Никого в комнате нет. Так себе зальца небольшая. И на стене эта… Сикстинская Мадонна… Полчаса, должно быть, я стоял перед нею, сволочь свою отослал – что она понимает, – сам стою, слезы так и текут. До вечера, может быть, так простоял, сам себя заставил уйти – довольно с тебя, и так на всю жизнь хватит! Такая красота, такая чистота, главное! Сторожу дал двадцать пять марок – на тебе, говорю, даю, в ее честь даю… Понял, кажется…
Нарбут молчит минуту. Его маленькие бесцветные глазки затуманиваются. Две слезы появляются на красных веках без ресниц.
– …Да, это – красота, это – искусство. Полчаса глядел, – а на всю жизнь хватит. На сто жизней! Запил я после этого отчаянно – дым коромыслом. Весь Дрезден вверх дном. Чуть под суд не попали – какого-то штатсрата смазали по морде, с пылу с жару. Ничего, откупились… Да, это искусство!
«Петербургские зимы»
Короче говоря, перед подлинным искусством — языческим ли Венеры или христианским Сикстины — не устоял ни герой Успенского кухаркин разночинец Тяпушкин, ни потомственный дворянин Владимир Нарбут, памятный по «Алмазному венцу», где выведен не гротескным Ноздревым, а фигурой трагической.
такова великая сила искусства
Киси в квеври из Кахетии. Прилетело на пару с бутылочкой Киндзмараули не в ручной клади — в багаже Сухого и потому было уложено в штанину теплого детского комбинезона (поклон укладчице!). Цвет? Чайная заварка. Запах? Косточковый — персики, хурма. Вкус? Забудьте все, что пили до, — это крепко заваренный iced tea с примесью фруктов и запредельным содержанием танинов и алкоголя (14.6%). Грузинский горшечник посрамил французского бондаря, сорвал аплодисменты — в равных долях с виноградарем и виноделом.
так хорошо или плохо?
ни то ни другое — свежо, оригинально
поэзия любительская относится к высокой так же, как бег трусцой — к спорту высоких достижений. рекордов ей не бить, медалями не обвешиваться, но у нее есть одно серьезное преимущество.
какое?
она не так травмоопасна
холодно. сыплет апрельский снежок.
давненько я записей старых ни жег.
спускаюсь за теми, где было впадал
в уныние по малолетству, в подвал.
там черные ягоды бродят, и сок
густой пузырится, тянут носок
мыши — без устали честь отдают
кошке, там паутина, уют,
записей старых хранилище. с плеч
долой! отправляйтесь в голландскую печь!
станет просторней в подвале на треть.
холодно. хочется руки согреть.
полно вам петлю вокруг завивать
шеи — лучше в трубе завывать,
или — довольно в пыли созревать
полуподвала — греть, согревать.
синим горите пламенем за
слабохарактерность, старые за…
суровые македонцы из окружения Александра роптали по поводу того, что, одолев Дария, он перенял властные манеры и изнеженность персидского царя.
персов разбив, Александр сам сделался персиком. POTUS,
в персики метишь вослед древнему греку? зачем?
нет бы, Флориды житель, остаться тебе апельсином —
съела охотней куда я бы сейчас апельсин.
— душа моя, едем в Париж,
довольно мечтать о канкане,
в Париже ты воспаришь,
а здесь сидишь на кукане,
сквозь жабры продернутом. вынь
канат из-под жаберной крышки,
пора, не жалея кубышки,
пополнить коллекцию вин.
— брось, полюбила канат,
сцепилась со странами НАТО,
не надо мне ваших Канад,
Франции вашей не надо.
что еще в списке? канкан?
попал в молоко, не в десятку,
с ним — угодила в капкан,
с которым танцую вприсядку.
коленце, коленце… с колен
встаю в хороводе Камен.
Г. Иванов о конце «Привала комедиантов», преемника «Бродячей собаки»:
Холодно. Полутемно. С улицы слышны выстрелы… Вдруг топот ног за стеной, стук прикладов в ворота. Десяток красноармейцев, под командой безобразной, увешанной оружием женщины, вваливается в «венецианскую залу».
– Граждане, ваши документы!
Их смиряют какой-то бумажкой, подписанной Луначарским. Уходят, ворча: погодите, доберемся до вас… И снова – оплывающие свечи, стихи Ахматовой или Бодлера; музыка Дебюсси или Артура Лурье…
…«Привал» не был закрыт – он именно погиб, развалился, превратился в прах. Сырость, не сдерживаемая жаром каминов, вступила в свои права. Позолота обсыпалась, ковры начали гнить, мебель расклеилась. Большие голодные крысы стали бегать, не боясь людей, рояль отсырел, занавес оборвался…
Однажды, в оттепель, лопнули какие-то трубы, и вода из Мойки, старый враг этих разоренных стен, их затопила.
(«Петербургские зимы»)
чисто плач Иеремии: как одиноко сидит город, некогда многолюдный!
— Маск подписался на Макс, говорят. — какая-то утка.
— пишут, Шадаев сменил имя на… — знаю, Маскут.
традиционный, исторический, православный. И он не без поновления — памятника Долгорукому. Чем не Черкасов в роли предпоследнего Рюриковича на престоле?
Где установлен? Как где?
в Шалопаевке, разумеется