bits and bobs
мир нуждается в удобрениях
калий-фосфорных, как в ударениях
вирши в силлабо-тонике,
господа, садитесь за столики!
мир нуждается в редкозёмах,
которых до ‘опы в Вязёмах
Малых, в соитии НАТО
с ОДКБ. ему надо
встреч, не каких-нибудь, увальни, —
на самом высоком уровне.
за столы, пока вас не высекли,
пока чернила не высохли.
осень. сухая горечь
в воздухе. кружат листья.
горе кабацкой голи.
осень как шкура лисья.
метит лиса в курятник,
всходит в предзимье озимь,
рядом свистит урядник —
осень на то и осень.
что обещают сводки
метео? вечный морок?
осенью тянет к водке
градусов этак в сорок.
ночью все кошки серы,
точит нечистый коготь,
чувствуешь запах серы,
тело черно, как копоть.
утром другое дело,
други. протрешь гляделки —
напоминает тело
окорока в разделке.
встать бы, дойти до душа,
сон разгоняя… лапки
кверху лежишь, как туша
борова в грязной лавке.
ладно вам, смажу втулки.
десять уже? плюс/минус…
кофе из медной турки,
рифмой, строкой закинус’.
странная вещь гуманизм, с соблюдением всех протоколов
коего Кристу в тюрьме штата кололи. прокол.
Набоков, Insomnia:
Вставал, ложился опять.
Заря, как смерть, приближалась.
Если дальше не буду спать,
я пожалуюсь.
(1972)
как тут не подпеть?
исполать, баю-баюшки вам, исполин,
сладких снов. на предмет колыбельной
отряжаю услужливый хор из Полин,
устремленных, как нос корабельный,
вам навстречу. о возрасте их умолчу,
а иначе родное жилище
превратят, предавая огню и мечу
обитающих в нем, в пепелище.
и тогда за невинные эти слова,
исполин, отсечется моя голова,
и тогда я усну, подпираем плечом
исполина, мечтая… да так, ни о чем.
серп и молот, колосья, сноп
(напрасно ты сморщился, сноб)
стучат в сер’ца, словно пепел
Клааса. жгите, топчите, из петель
вынимайте — нам явлен был лик,
отлитый в меди.
голосуйте за Фаберлик!
вперед к победе!
И мой сурок со мною
сверчок под крышкой черепной
не церемонится со мной.
со мною? — нет, во мне, внутри
разговорился: раз, два, три,
четыре… стоит мне прилечь,
сверчит. хочу его извлечь —
увы, застрявшего в мозгу
сверчка не сплюнешь, как лузгу.
сучкообразный сукин сын
самозабвенно сыплешь? ФСИН
тебя, залезшего за печь,
намеревается упечь.
на холоду, на сухарях
сгниешь в мордовских лагерях.
подруга, глянь сюда! речные берега,
которые, увы, не любят пейзажисты
за скудость их лесов, обсели оранжисты,
а лучше бы Сезанн, а лучше бы Дега.
Саврасов им ничто, им принца подавай
оранжевого, как три дольки мандарина,
одно лишь на уме — Вильгельм и мандолина,
поют ему хвалы и славят. поддавай!
мерещится меж строк мещерских их речей,
сулят один ущерб и прочую мороку
их игрища в лесу, и катится ручей,
не радуя славян гостинцем из Марокко.
принц, осень на дворе, прошедшая на треть,
оранжевому, вам пора бы забуреть.
Разве я немного не красив?
из глубины кабака,
где заливают в бетон
столики, стук каблука
выманил, платья бутон.
пива оставил на треть
кружки — снедала нужда
бросить, уйти, посмотреть,
что это? свадьба? ну да!
замуж? зачем? не спеши!
брак тяжелее свинца.
милая, не соверши
глупости — из-под венца
дай, никого не виня,
сплетни не ставя ни в грош,
дёру… иди за меня,
разве лицом не хорош?
дятел, сдается, желна,
не пилит меня, как жена,
в холке отнюдь не высок,
дятел стучится в висок.
птицу в сердцах не кори —
достанет, как из-под коры,
четьи-минеи, словарь,
древоточивую тварь.
главное — ритм, как в строю.
дактиль? спасибо, в струю.
стану ли глубже копать?
рад им строку накропать
в дар проломившей висок
птице — корявый вальсок,
выбитый дробью желны,
дятла. мосты сожжены.