Установленная в 1970-м в скверике перед колоннадой ленинская стела — в честь нанесенного 1 мая 1920-го визита в Цветаевский музей, на выставку проектов памятника «Освобожденному труду» — оставалась в течение всего правления ИА незыблемой и ухоженной. Несмотря на, мягко говоря, скептицизм многих своих сотрудников относительно «коммунизма» в целом и Ленина [сноска, p] в частности, несмотря на то, что в 1990-е такого рода жесты представлялись естественными и заслуживающими поощрения, — никаких попыток «распрощаться с прошлым» ИА не совершила. Наоборот, воспоминания о ленинском появлении в Музее воспринимались директором как символический капитал ГМИИ — такой же, как деятельность Цветаева, факт демонстрации «Джоконды» и посещение Шагала, — а вовсе не как обуза. И в девяностые, и в двухтысячные, вопреки доминирующему идеологическому дискурсу, она продолжала утверждать, что «идея коммунизма — создать величайшие блага для всех людей на земле — не хуже идеи христианства. Когда идеология коммунизма используется для манипулирования массами, то это дурно. Однако я верю в справедливость, которую несет людям социалистическая система» [сноска, p].

Все это позволяет сформулировать важное отличие ИА от других хороших директоров, кураторов, экспозиционеров и дизайнеров, а ее Музея — от «обычных» хороших музеев.

В «дизайне», которым занималась она, была политическая компонента.

Смыслом работы ИА было не что иное, как продолжение революции — той самой, которую делал ее отец [сноска, p] и которую она «усвоила» в ИФЛИ, где ее научили мыслить исторически — и видеть в революции развитие ренессансного гуманистического проекта.

Видимым последствием Революции было устранение базового классового неравенства и просвещение масс; но подлинной целью Революции было изменение, улучшение человеческой породы; превращение «обычного» — зависящего от низменных инстинктов — человека в свою диалектическую противоположность, раба — в господина. И поскольку механическая перестановка «Шарикова» на позицию гегемона — «профессора Преображенского» — не дает качественного изменения, именно искусство мыслилось важнейшим инструментом, обеспечивающим форсированную трансформацию человеческой породы. «Шедевры» действуют на человека так, что преображают его сущность быстрее, чем при естественном эволюционном процессе. Они излучают энергию, которая как солнечный луч в увеличительном стекле начинает жечь старую духовную оболочку.

ИА не просто знала в теории и верила, что человек есть то, что с помощью искусства поддается улучшению. Она сама была живым доказательством, что такого рода преобразование практически возможно: гражданка государства, созданного победившей революцией, она воспользовалась тем, что сословные ограничения были сняты, а многие блага — национализированы, она осознанно подвергала себя «излучению» искусства — и смогла убедиться в том, что постоянный контакт с ним превратил ее, женщину скромного, абсолютно пролетарского происхождения, — в «английскую королеву»; «выпрямил» (в смысле любимого ИА одноименного рассказа Глеба Успенского — про то, как встреча со статуей Венеры Милосской перепахала рассказчика).

Но ей мало было наслаждаться полнотой жизни в одиночестве, ИФЛИ воспитал в ней, среди прочего, классовую солидарность. Не в качестве благотворительности — а потому что это исторически верное направление движения — она сделала свой Музей не просто «храмом» прекрасного прошлого или настоящего, но хорошо смазанной революционной машиной, обеспечивающей массы возможностью «выпрямиться», преобразиться; в этом состоит его политическая функция. Будущее, причем не утопия, но будущее достижимое — смысл существования этого Музея.

Человек в его наивысшем проявлении — вот что интересовало ИА. Не искусство ради искусства, не недвижимость, в которой можно разместить искусство, не власть ради власти, а — человек.

Выведение лучшей человеческой породы.