bits and bobs
зевака, пасущийся рядом, до колик
cмеётся, глазея, мой серенький козлик,
на то, как ты заживо заперт в загоне
из досок, как выставлен вором в законе.
двуногие сдуру усвоили моду
держать взаперти тебя. выставишь морду,
выпадет случай — уйдешь в самоволку
на вольную волю, достанешься волку,
пираньями будешь обглодан в затоне —
всё лучше, чем мыкаться в тесном загоне,
сколоченном наспех, тенистом и темном,
смотреться таким густопсовым и томным.
их шкуры пятнисты. копыта их парны.
глаза устрашающи. высокопарны
олени, рога их ветвисты отменно.
взирают на вас свысока и надменно
дворяне соснового леса из кущей.
украсил рогами для ясности пущей
отнюдь не оленей бы — племя кабанье.
оно, обреченное на прозябанье,
раскланялось чинно тогда бы со мною,
достойное почестей стадо свиное.
увенчан рогами в лесу без урону
вышагивал вепрь бы степенно — корону
так Виндзоры носят по праздникам гордо.
чу! травля: борзые, охотники… гойда!
злодей — не иначе — пустил на порог их —
зверей перебили рогатых, безрогих.
оплачем их, вепрей, пятнистых оленей,
охота — тягчайшее из преступлений.
хотелось бы с тем, кто клонировал Долли,
овечку, завитую в кольца, быть в доле.
состригли на пару с паршивой овечки
клок шерсти, к примеру, бы мы без осечки.
осели на юге Шотландии с видом
на озеро Лох, торговали бы твидом,
пили бы виски из медной баклажки —
на то и овечки, на то и барашки.
пасли бы овечек сполпьяна на склонах,
пеклись бы о дорогостоящих клонах,
кропали стишки бы — ищите влияний
шотландской поэзии — меж возлияний.
p.s. Долли клонировали под Эдинбургом
у бедного Йорика пусто в глазницах.
душа, пребывавшая было в границах
пяток, макушки, бренного тела,
присела, подпрыгнула и отлетела.
он был весельчак, балагур. после банки
пива травил как подорванный байки.
продолжил ли ангелам с прежним задором
травить анекдоты? щелкать затвором?
воины, иноки, девы с венцами
из роз, помяните шута с бубенцами,
кем бы вы ни были, виги ли, тори,
в честь Йорика вспомните пару историй.
всмотритесь, как дымно в родимом дому
отсюда до самой реки Чусовой,
и кружатся, кружатся бабы в дыму,
как дервиши, против, не по часовой.
пора сарафаны бы бабам ушить
по меркам оставшихся в девках сестер,
пора бы пожар приниматься тушить —
босыми ногами ступают в костер.
не слушают бабы, подолы сборят,
соборно — не сами — а с нами сгорят.
Господа, вы звери!
какая прекрасная пава!
желаннее мёда из сот,
непарнокопытного Пана
подруга и яйца несет.
играет ей Пан на свирели,
поблизости блеют стада
овечек… страшна? озверели,
наверное, вы, господа!
экий ты, братец, котейко!
кошечки — эта и та —
плачут… не думай, статейка
сыщется и на кота.
неодобрительно — я им:
брошены? обе? беда!
рыжему разом впаяем
двушечку. — скоро ли? — да.
не раз с владимирской Успенки,
как с молока, снимали пенки
и добавляли ложку — мода
установившаяся — меда.
ни в коем случае — писаше*
иконописец — ложку сажи,
запрещено руками трогать!
прошу прощения за деготь.
*см. третье лицо имперфекта церковнославянского глагола ‘писати’
