ИА не просто знала в теории и верила, что человек есть то, что с помощью искусства поддается улучшению. Она сама была живым доказательством, что такого рода преобразование практически возможно: гражданка государства, созданного победившей революцией, она воспользовалась тем, что сословные ограничения были сняты, а многие блага — национализированы, она осознанно подвергала себя «излучению» искусства — и смогла убедиться в том, что постоянный контакт с ним превратил ее, женщину скромного, абсолютно пролетарского происхождения, — в «английскую королеву»; «выпрямил» (в смысле любимого ИА одноименного рассказа Глеба Успенского — про то, как встреча со статуей Венеры Милосской перепахала рассказчика).

«Палаццо Мадаамы. Воображаемый музеей Ирины Антоновой»

Постукивая дрянной папироской по своему неприлично большому и тяжелому портсигару (вдобавок украшенному бриллиантовым гербом рода Нарбутов), морща рябой лоб и заикаясь, он говорил:
– Меня считают дураком, я знаю. Экая скотина – снял урожай, ободрал мужиков и пропивает. Пишет стихи для отвода глаз, а поскреби – крепостник. Тит Титыч, почти что орангутанг. А я?..
Молчание. Пристальный взгляд острых, маленьких, холодных глаз. Обычная плутовская «хохлацкая» усмешка сползает с лица. Вздох.
– А я?.. Какой же я дурак, если я смотрю на Рафаэля и плачу? Вот… – он достает из бумажника, тоже украшенного короной, затрепанную открытку. – Вот… Мадонна… Сикстинская… Был за границей. Берлин там. «Цоо», тигра икрой кормил, – ничего, жрет, еще просит, – видно, вкусней человечины, Винтергартен какой-то. Ну, дрянь, пошлость. Коньяк отвратительный, зато дешев – дешевле водки. Пьянствовали мы, пьянствовали, и попал я как-то в Дрезден. Тоже по пьяной лавочке, с компанией. Уж не помню, как оказались в этой, как ее… Пинакотеке… Нет, это в Мюнхене – Пинакотека. Ну, все равно, идем – глядим, ну, известно, – музей, картины, голые бабы, дичь… Идем, галдим – известно, из кабака по дороге в кабак – зашли случайно. И вдруг, у какой-то двери сторож, старенький такой немец, делает нам знак, здесь, мол, кричать запрещено. Мы удивились, однако прикусили языки – может быть, в той комнате Вильгельм или какой-нибудь Бисмарк тоже осматривает… Входим осторожно. Никого в комнате нет. Так себе зальца небольшая. И на стене эта… Сикстинская Мадонна… Полчаса, должно быть, я стоял перед нею, сволочь свою отослал – что она понимает, – сам стою, слезы так и текут. До вечера, может быть, так простоял, сам себя заставил уйти – довольно с тебя, и так на всю жизнь хватит! Такая красота, такая чистота, главное! Сторожу дал двадцать пять марок – на тебе, говорю, даю, в ее честь даю… Понял, кажется…
Нарбут молчит минуту. Его маленькие бесцветные глазки затуманиваются. Две слезы появляются на красных веках без ресниц.
– …Да, это – красота, это – искусство. Полчаса глядел, – а на всю жизнь хватит. На сто жизней! Запил я после этого отчаянно – дым коромыслом. Весь Дрезден вверх дном. Чуть под суд не попали – какого-то штатсрата смазали по морде, с пылу с жару. Ничего, откупились… Да, это искусство!

«Петербургские зимы»